818022ee

Кунин Владимир - Коммунальная Квартира



ВЛАДИМИР КУНИН
КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА
Глава первая
Багаж срочной отправки
— О, черт побери! Чтоб тебя холера разорвала!.. — рявкнул я на весь коридор.
Честно говоря, больно было не очень, просто я неожиданно треснулся обо чтото в темноте и испугался. То есть не испугался, но представился прекрасный случай рявкнуть, и я рявкнул.
— О, черт побери! Чтоб тебя холера разорвала!.. — рявкнул я в темноте.
И она не замедлила откликнуться, приоткрыла дверь, щелкнула своим выключателем, зажгла свою коридорную лампочку и, глядя на меня, ласково пропела на всю квартиру:
— Как может советский ребенок, учащийся советской средней школы, позволять себе подобные выражения? Остается только пожалеть бедную школу и несчастный коллектив педагогов, которым приходится иметь дело с такими детьми...
«Провались ты пропадом...» — подумал я и сказал:
— А чего?.. Понаставили тут всякого!..
Передо мной стоял совершенно, ну абсолютно не знакомый мне здоровенный ящик. Такой деревянный сундучище, завязанный толстыми веревками. Я мог бы поклясться, что этого ящика еще вчера не было! Сверху на ящике красовалась наклейка величиной с экран телевизора «Заря2».

На наклейке было написано крупнымикрупными буквами: «Багаж срочной отправки», и дальше чтото, только помельче.
Я еще в первом классе любые самые мелкие слова запросто читал, даже специально на «Нарочно не придумаешь» тренировался. Это в «Крокодиле» на последней странице всегда напечатано. Говорят, самое смешное. Взрослые говорят.

А почему смешное — не говорят. Говорят: ты не поймешь — еще маленький...
Ну вот. Только я хотел эту наклейку дальше дочитать, как вдруг из нашей комнаты выскочила мама, сделала на меня такие узкие глаза и тоже громко спросила:
— Что случилось? Отвечай немедленно!..
— Ничего... — ответил я. — Ничего не случилось...
Мама тогда от меня отвернулась и говорит:
— Что произошло, Елена Ивановна?
А Елена Ивановна взяла и выключила свой свет в коридоре. Мама сказала:
— Ах да!.. Простите!.. — И включила наш свет.
Елена Ивановна — ответственный съемщик, и она один раз в кухне на собрании жильцов нашей квартиры сказала, что если в коридоре находятся два человека одной семьи, то и свет должен ихний гореть.
Тут в коридоре стало совсем светло, потому что у нас с мамой лампочки очень яркие, и мама опять повернулась к Елене Ивановне:
— Что он еще натворил?..
«Еще»! Как будто я всю ночь не спал и только и делал, что творил!.. Как будто она не видит, что я только что проснулся и вообще стою в одних трусах!

Как будто она не знает, куда я бежал!..
Как только мама начинает говорить обо мне таким тоном, я ее сразу же перестаю любить. Ну просто кошмар, как перестаю! Она иногда еще с Анастасией Кондратьевной так говорит, с нашим классным руководителем.

Будто она заранее согласна, что во всем виноват только я. В такие минуты я готов ее обвинить в предательстве! Мне после этого ничего не хочется. Ни «доброе утро» никому говорить, ни завтракать... Ничего.

Хочется уйти куданибудь, убежать, поступить в интернат с английским языком, окончить его и уехать послом в Африку, в джунгли, переводить неграм все, что они там не понимают... Интересно, что бы тогда мама говорила!
— Так что он еще натворил? — повторила мама.
— Ничего, ровным счетом ничего, — сказала Елена Ивановна и почемуто поклонилась маме. — Если не считать, что одиннадцатилетний мальчик ругается, как ломовой извозчик, то тогда ровным счетом ничего...
— Что ты сказал Елене Ивановне? — плохим голосом спросила меня мама.
— Ничего я ей н



Назад